ПАРИЖСКАЯ ШКОЛА (МИХАИЛ ГЕРМАН)

ПАРИЖСКАЯ ШКОЛА (МИХАИЛ ГЕРМАН)

Модильяни никто и никогда – в том числе и он сам – не причислял к какому-нибудь направлению (с младых ногтей хотел он быть только самим собою). Он не стал потрясателем основ, главой школы, ему не подражали, он не декларировал художественной программы – даже чисто интуитивно, хотя обладал обостренной индивидуальностью, как у позднего Дерена или Руо. Но в отличие от них он не пережил даже кратковременной и счастливой общности с художниками-единомышленниками. Его картины не вызывали ни энтузиазма, ни любопытства, ни даже скандалов (лишь однажды с выставки у Берты Вейль полиция заставила снять картины, разглядев в них непристойность, что не имело никакого отношения к своеобычности художника). Его почти не покупали. Над ним даже не смеялись. И предпочитали обсуждать его самого – его склонность к эпатажу, подлинную и мнимую порочность, болезни, редкую и утонченную красоту.

Он иностранец – но кто из героев Парижской школы не иностранец? Все же Модильяни, тот самый Модильяни, что в хмельном тумане читает полуграмотному Сутину Данте, меняет случайных подруг, предается самому банальному пьянству в компании Мориса Утрилло или просто устраивает скандал в кабачке, всегда сохраняет некое художественное и личностное патрицианство. Нищий денди, герой монпарнасских баллад, он – со всеми и ни с кем, его картины не похожи ни на чьи. И – нет сомнений – это великая живопись. И хотя в первые парижские годы видел он себя более всего скульптором, начинал он как живописец (на родине, в Италии, он учился живописи) и как живописец прославился…

(Михаил Герман Парижская школа. — М.: слово/slovo, 2003. — c. 188-190)